Администратор, опять не находя себе места, поплелся к выходу, заглянул в каморку с окошечком, где толстая кассирша мирно читала пухлый роман.

- Сколько билетов продали?

Она заметила ногтем строку и подняла глаза:

- Семь.

- Проклятое число. Все семь?.. Тьфу!..

К вечеру дождь прекратился. Вера вышла из дому слишком рано: все равно где томиться в ожидании. В парке бонны и няньки прогуливали детей в матросских курточках, старательно обходя лужи на дорожках. Кудрявый, светловолосый мальчик катил ей навстречу деревянный обруч, хохоча и разбрызгивая воду. У входа в театр афиши высыхали пятнами. Внутри было еще пустынно, только двое-трое подвыпивших актеров, видимо так и не уходивших с утра, кашляли и разговаривали где-то за дощатой перегородкой.

Она прошла к себе и тихонько притворила дверь, чтоб никого не видеть.

- Виталик, да ты никак гримироваться собираешься?

- Ну и что?

- А отменят?

- Ну и пусть. Ты погляди в окошко. Вон, видишь, идет?

- Ну, на пуделя похож.

- Он сейчас к кассе подходил, билет взял, я видел.

- Ай да пудель!.. Ну, бенефицык!.. Жаль Верочку.

- А что такое Верочка?

- Оставь, пожалуйста. Мне жаль. Мила.

- Мила. Но ведь не Савина.

- Не Савина. А все равно жаль...

Она еле слушала привычную актерскую болтовню, потом глубоко задумалась и совсем перестала слышать.

Очень долго она сидела, выпрямившись, давным-давно одетая и затянутая в костюме первого действия, загримированная, одна в своей дощатой клетушке. И оттого, что она давно уже, не отрывая глаз, смотрела прямо перед собой в зеркало, точно во время крещенского гадания, начинало казаться, что в темной глубине отражения мерцает и открывается какой-то неясный простор, точно взглядом проникаешь куда-то далеко за стенку, за дачный лес, за петербургские улицы и площади, в бескрайние поля, которых она никогда не видела, а только сердцем чувствовала всю их необъятность, когда поезд долгими днями и ночами бежит, а кругом все те же поля, перелески и степь, такая же сегодня, как была тысячу и три тысячи лет назад...